Много желающих было экранизировать роман «Парфюмер», среди них и Стэнли Кубрик, и Милош Форман, и Ридли Скотт, и Мартин Скорсезе и Тим Бёртон, но уговорить на это Патрика Зюскинда, автора шедевра, смог лишь его соотечественник Бернд Айхингер, который в то время, когда роман выходил из печати, продюсировал «Имя Розы». Перед продюсером и сценаристом Айхингером и режиссером Томом Тиквером встала практически невыполнимая задача – передать посредством зрительных образов мир, в принципе не поддающийся визуализации, летучий универсум ароматов. И надо признать, в рамках человеческих возможностей они эту задачу выполнили в высшей степени достойно.
«Настройка» зрителей на обонятельное восприятие производится лишь в первые десять минут экранного времени. Нам демонстрируются «сочные» крупные планы предметов, ассоциирующихся с самыми сильными запахами - рыба, молотые специи, черви в гнилой крысе... Эти клипы сопровождаются мягкой музыкой и вкрадчивым голосом за кадром. Зритель загипнотизирован. Далее можно показывать совершенно абстрактные вещи, например, золотистую каплю эфирного масла. Мозг зрителя сам подберет для нее запах.
Кинофильм «Парфюмер» - типичный образец того, что американцы называют «eye-candy». Кинематограф Старого Света нельзя назвать тусклым и безликим, но на этот раз у немецкого режиссера вышло настоящее визуальное пиршество. Цветовое решение «Парфюмера» следует букве и духу романа, основываясь на контрастах красоты и уродства, яркого и блеклого: бескрайние поля лиловых цветов, сизые туманы Парижа, горы бутонов свежесорванных роз и грязный пол под ними...
Убийства горожанами друг друга в приступе панического страха перед неведомым злодеем, снятые с изрядной долей черного юмора, сменяются финальной ренессансной оргией - визуальный пафос этой сцены достоин опытов Микеланджело с элементами кубриковской сексуально-демонической мистерии, светотеневые явления Жан-Батиста Гренуя перемежаются кадрами-вспышками, показывающими нагие и мертвые женские тела, прошедшие через посмертное чистилище холодного анфлеража, и все это неуклонно совершается под великолепную музыку за авторством Тиквера и его коллег, в которой чувствуется мощная палитра влияний – от знаменитого Ричеркара Николае Нигрино до минималистских тем Майкла Наймана к фильмам Гринуэя.
Особую чувствительность Гренуэйя, передают звуки. Сделано это блестяще. Порой гипертрофированно громкие, и всегда крайне натуралистические звуки шагов, распахивающихся окон, шелеста листвы и одежды, негромкого шепота, двигающейся мебели, хлопающих дверей — все то, что в нормальном состоянии, представляет задний звуковой план, в фильме вынесено на передний план. Сделано это изящно и тонко, без излишнего педалирования, с чрезмерным чувством меры.
Не менее впечатляющ и актерский ансамбль. Прежде всего, на редкость удачный подбор актеров. В главной роли снялся двадцаитпятилетний англичанин Бен Уишоу, малоизвестный актер классической театральной выучки. И эта его несколько неуклюжая в кино театральность, и абсолютное отсутствие, неизбежного в голливудской карьере любого, даже самого хорошего актера, налета затасканности позволяют совершенно органично воссоздать природу ущербности Жан-Батиста Гренуэя. Слабое, уязвленное существо, живущее в мире запаха и не видящее за ним других людей. Его трагедия — принадлежность к человеческому обществу, там, среди зверей, он, возможно, стал бы самим собой, и запах стал бы его глазами. В мире людей он учиться обманывать запахом.
Дастин Хофман, из эпизодической роли метра Балдини, вообще сделал маленький шедевр. Он не учит Гринуэйя парфюмерному искусству, он открывает ему мир, где запахи можно не просто создавать, где ими можно управлять. А вслед за запахами, можно управлять людьми.
Жан-Батиста Гренуэй, человек без запаха, но ставший властелином запахов, присвоив себе, буквально божественный аромат, увы, не обрел, ничего кроме него. Можно украсть запах, а вслед за ним и любовь людей. Нельзя только украсть умение любить.
«Парфюмер» это плаванье в море запахов без вешек и маяков, где повороты сюжета определены не логикой чувства, а всего только авторским вкусом к эффектному парадоксу. Поэтому ненависть толпы вполне сказочным образом становится поклонением, святоши легко сбрасывают одежды и совокупляются с первым ближним, а убийца обращается в того многотерпеливого Христа на дыбе, которого нужно любить. Вся эта история может быть каждым прочитана по-своему. Можно в ней увидеть метафору непризнанного гения, который из живых человеческих судеб вываривает свои творения. А можно – воплощенную теорию неизбежности рационального зла, на коем строятся и наука, и искусство. Можно пройти путь героя-максималиста, космически одинокого, миром отринутого. Можно смотреть это кино как стандартный триллер про серийного убийцу, слегка отягощенный неуместным мудрствованием. А можно – как приговор толпе, всегда готовой и вознести и растерзать мессию…